Я, Мотовилов (Прокопьев) Леонид Семёнович, родился в 1947г. в с. Ерал Челябинской области. Отец Малофеев Семён Андрианович человек яркий только что пришедший с фронта, кавалер двух орденов «Слава» и других боевых орденов, и медалей так и не стал моим воспитателем и ушел от моей матери еще не родившей своего первенца. И я родился с фамилией моей матери – Мотовилов, старого дворянского рода.

По рассказам моих родственников дед мой Мотовилов Иван Григорьевич, будучи поручиком Царской Армии, принял революцию 1917г. и воевал на Дальнем Востоке в рядах Красной Армии. Был военноначальником, но после очередного ранения потерял зрение и был демобилизован, приехал на родину, где в последующем стал председателем Сельского Совета в с. Ерал. Зрение несколько восстановилось. С началом Великой Отечественной войны его как инвалида по зрению от призыва отстранили, но он в 1942г. добровольцем все-таки ушел на фронт и в этом же году погиб под Ленинградом.

Принадлежность к дворянскому роду Мотовиловых не давала покоя местным чиновникам, и семья вынуждена была переехать в соседний город Миасс.

Здесь мама вышла замуж, бабушка померла, и я, Мотовилов, остался один.

В школу я пошел в 1954г. и, что удивительно, начал учебу в начальной школе № 25, расположенной в частном секторе города в деревянном строении барачного типа. По завершению начального образования, нас по сути всем классом, перевели в «семилетку», которая была чуть дальше, но также в деревянном бараке. Среднее образование я получил уже в средней школе № 3 и сразу пошел работать на Уральский автомобильный завод, где год проработал в начале учеником, а затем шлифовщиком второго разряда. Завод перевезли из Москвы в начале Великой Отечественной войны, и он до сих пор является градообразующим предприятием.

В 1964г. осенью в рамках подготовки к службе в Советской Армии на призывной комиссии было не только медицинское обследование, но и общения с офицерами «Военкомата». В беседах и общих и индивидуальных они рассказывали о военной службе и распрекрасных офицерских буднях. И мне почему-то вдруг захотелось стать офицером, и не просто офицером, а офицером-моряком. Я срочно стал готовить документы, при этом нисколько не заморачиваясь о том, что надо заботиться не только о зачислении в качестве абитуриента для поступления в ВУЗ, но и сдавать экзамены. Однако это категорически откладывалось на потом…!

В июле месяце 1965г. нас всех готовившихся для поступления в военные учебные заведения. (Тогда большинство из них еще были средними, а военно-морские и общевойсковые уже были переведены на высшее образование) – собрали в областном воинском комиссариате в г. Челябинске.

Но при прохождении военно-врачебной комиссии меня забраковали – гланды, хроническая ангина. Представитель военкомата говорит, что вам молодой человек нельзя. Сделайте операцию, удалите гланды и на следующий год приезжайте, ждем! А каково мне? Я со всеми попрощался. Мне, уж не помню кто, даже бескозырку подарил! Все рушится! А более юношеский максимализм с этим согласиться никак не смог. Я спрашиваю у этого разрушителя моей мечты, а с гландами куда-нибудь можно? Он мне: да, в общевойсковое училище. Это что, в пехоту? А он мне, что это уже не пехота, а моторизированные войска, а более представь, что ты будешь командовать всеми. У тебя будут в подчинении все, кто сегодня здесь стоят. Меня же это мало в чем убедило, но ехать обратно домой было, как мне казалось, просто невозможно.

Именно поэтому, я вместо Баку и Каспийского военно-морского училища оказался в г. Благовещенске в Дальневосточном военном общевойсковом командном училище (ДВОКУ).

Разочарования оказались стойкими и я поддавшись разговорам некоторых из 15 человек, едущих также в ДВОКУ успокоившись, решил, что пусть это будет туристическая поездка за государственный счет, а уж потом я все одно буду моряком.

Приехав в училище и ознакомившись с ним поближе, я пересмотрел свое решение и мне уже захотелось стать курсантом именно здесь. Однако, пока такое решение вызревало, я уже успел получить за экзамены один, «неуд». Но, по совету моих новых друзей попросился на прием к начальнику училища, где ему лично обещал хорошо учиться и достойно служить своему Отечеству. Генерал поверил мне, и я вскоре стал курсантом первого курса ДВОКУ.

Учился я хорошо. Участвовал, при том активно, в жизни и роты, и училища. Много тренировался и представлял училище на различных спортивных и не спортивных мероприятиях. Уже на втором курсе одним из первых на курсе был принят в ряды КПСС и стал секретарем партийной организации в учебной роте, а в последующем и курсантском батальоне.

Женился в 1967г., по совету «старших» товарищей, знавших мое дворянское происхождение, принял фамилию моей жены – Прокопьев. Наивно полагая, что так будет легче в моей будущей военной карьере. Но это оказалось не только не определяющем, но даже абсолютно не нужным шагом. Хотя отец моей жены очень был рад и до конца дней своих считал меня своим сыном и говорил об этом всем.

По окончании училища был направлен для прохождения службы в Северную группу войск дислоцированной в Польской Народной Республике, где был назначен командиром учебного взвода 510 отдельного учебно-танкового полка. Откомандовав взводом три года, был назначен командиром учебно-мотострелковой роты в этом полку и здесь же через год был назначен начальником штаба учебно-мотострелкового батальона.

В связи с переходом мотострелковых подразделений и частей в СГВ на БМП в специалистах и младших командирах, которых готовили мы, необходимость отпала и наш учебно-мотострелковый батальон сократили. Меня же в звании старшего лейтенанта направили в соседний мотострелковый полк 20-й танковой дивизии на должность командира мотострелкового батальона. Вскоре здесь я получил капитана «досрочно».

Вспоминается случай. Вызывают меня еще командира учебно-мотострелкового взвода в штаб полка, где в кабинете командира полка генерал-майор Бочковский заместитель командующего СГВ. Генерал говорит: «Прокопьев, я хорошо знаю твой взвод, он два года отличный и год как лучший в полку. В этой связи, предлагаю выбрать тебе самому, а то мы с командиром полка твоим разошлись в предложениях тебе: либо представить тебя к награде: «Медаль за боевые заслуги», либо предложить должность командира роты». Я говорю: «Мне роту». Бочковский рассмеялся и говорит: «Я был прав, принимай роту, где был взводным».

В 1974г. по замене выехал к новому месту службы в Бурятию г.Кяхта. В Кяхте размещена танковая дивизия второго эшелона 39 армии, дислоцированной в Монголии. Дивизия по определению развернутая, боевая, обученная, а мотострелковый полк только что перевооружен на  БМП. Техника в наличии. Боксы для хранения техники добротные. Но… Специалистов по эксплуатации почти нет. Директрисы для стрельбы нет, бронедрома нет. В полку педикулез, канализация и водоснабжение промерзли и вышли из строя. Полк строит полигон для занятий по боевой подготовке, восстанавливает быт, с кадрами беда. Безобразники из «монгольских» частей и соединений, осужденные, разжалованные в звании и должностях, дабы не «выносился сор из избы» служат в мотострелковом полку командирами взводов, начпроды, начмеды и проч. и таких «командиров» до 20-ти.

Командиры из них плохие, а организаторы работ тем более никудышные. И вот я, командир мотострелкового батальона, прибыв из благополучной СГВ в эту труднодоступную, но еще более трудную для возврата куда бы то ни было из Кяхты. Однако до сих пор меня поражает величайшая забота, способность, беззаветное служение и преданность своему Отечеству большинства офицеров через исполнение своего офицерского долга. Я приехал в полк 8 ноября 1974г. В Забайкалье уже зима и зима лютая 35-40ºночью и так почти все зимние месяцы.

Батальон готовил директрису для стрельбы из орудий БМП. Это и дороги для движения мишеней, и колодцы для подъемников и закладка кабелей питания мишенного поля. Но самое сложное это то, все работы велись зимой, а это более

- 20º днем, а ночью еще холоднее. Ночью жгли костры, днем расковыривали чуть оттаявшую землю. Копали и рядовые и сержанты, и офицеры.

И как результат первый выстрел командир дивизии полковник Ежов поручил сделать мне – командиру батальона за заслуги всем личным составом в обустройстве директрисы БМП в столь сложных условиях и короткие сроки.

Армейскую весеннюю проверку сдали, но только что сдали, но только на «удовлетворительно». Таких оценок моего подразделения не было никогда, и я дал обещание, что осенью будет не ниже как «хорошо». Обещание дал на подведении итогов проверки, но в этот же день командир полка подполковник Медведецкий объявил мне, что я формирую автомобильную роту и еду с ней в Казахстан для оказания помощи народному хозяйству в уборке урожая.

На месте формирования «целинного» батальона – так мы между собой называли вновь и на малое время создаваемый автомобильный батальон – со всех частей собиралась никому не нужная автомобильная техника. Предполагалось, что будущие размещения будут повзводно, а поэтому в каждом автомобильном взводе готовились и пункты питания, и ГСМ, и пункты технического обслуживания и все остальное вплоть до ограждения и противопожарного оборудования. Ну, палатки, проволока, огнетушители и прочее. А техника??? 100% неисправна! Водители молодые солдаты только что получившие права на вождение автомобилем. Ремонтники должны были отмобилизоваться перед самым отъездом из резерва. И вот вместе с формированием, ремонтом еще надо было обучить их вождению, особенно вождению в колоннах.

Однако, одно обстоятельство не только мне и, я думаю, многим помогло. В Забайкальском военном округе проводились крупные штабные учения МО. И в рамках этого командно-штабного учения была расконсервация баз хранения и перемещение автомобильной техники на большие расстояния. Технику МАЗы, КРАЗы, мостоукладчики, понтонные переправы, легковые УАЗ, ЛАЗ и другие перегоняли со складов «НЗ», что под Читой ко границе с Китайской Народной Республикой в г. Борзю. Техника стояла на хранении долго. Резиновые изделия особенно манжеты сцепления и тормозов оказались не годными и требовали замены. Да и так, кое-что, было мягко говоря не в «комплекте».

На подготовку сутки. Что успели, то успели. Моей роте достались 120 автомобилей ГАЗ-66. А в общем перегоняли до 2000 единиц техники по двум маршрутам на расстояние до 1000 км. Автомобили моей автороты прибыли 100%, при этом аварий было всего 4. В других же подразделениях картина была очень мрачная.

После участия в ТКШУ МО отношение водителей к ремонту и подготовке автомобилей резко изменилось в лучшую сторону, и к установленному сроку автомобильная рота была в основном готова к погрузке на воинский эшелон. Авторота перемещалась по железной дороге одним эшелоном. Перед отправлением командир дивизии заявил, что если отработаете без нарушений и вернитесь со 100% техникой, то тебя, Прокопьев, направлю в Академию Фрунзе.

Именно это пожелание и обещание комдива было тем стимулом последующей работы на полях помощи в уборке урожая. А чтобы не было никакого баловства я взял с собой не только учебники по подготовке для поступления в академию, но и жену Галину и своего пятилетнего сынишку. Провожали нас торжественно. Ехали в обычной «теплушке». Однако в связи с неурожаем в Казахстане батальон остановили в Иркутской области. Штаб батальона сосредоточился в г.Тулун, мою автороту разместили в Нижнеудинском районе повзводно. Офицеры молодцы. И быт и работы по перевозке сельскохозяйственных грузов и ремонт автомобилей организовали хорошо, и как результат – наша авторота стала лучшей в батальоне и одной из лучших в Оперативной группе, сформированной в Армии. Все офицеры роты были отмечены правительственными наградами. А я по возвращении прибыл к командиру дивизии за его обещанием поступать в академию. Он при мне звонит командиру полка и объясняет ему ситуацию с указанием принять мой рапорт. За время моей командировки в полку заменился командир и этот новый подполковник Лень объясняет командиру дивизии, почему он не может подписать мой рапорт. Он говорит, что в текущем году уже утверждены для поступления два командира мотострелковых батальонов капитан Михайлюков и капитан Ламков, при том оба из «согласованного» списка и отстранить их никак нельзя, и еще поступает командир артиллерийского дивизиона. Командир

дивизии говорит: «Не можешь?». «Не могу!». Тогда командир дивизии приказывает мне: «Пиши рапорт на мое имя». Я написал. Он тут же вызывает начальника штаба дивизии и нарочным мой рапорт посылают в штаб Армии. И меня утвердили. Так что поехали мы поступать в академию: из одного полка три командира мотострелковых батальонов и командир артиллерийского дивизиона. Из одного полка! И не поступил только один, да и он поступил на следующий год. Так закончилась моя служба в Забайкальском военном округе, и я стал в 1976г. слушателем военной академии им. Фрунзе.

По приезде в Москву первые дни учебы нас первокурсников старшие просвещали, что учеба в академии имеет три степени нужности: I курс – тебе академия нужна, ты академии не нужен; II курс – ни тебе академия не нужна, ни ты ей не нужен; на III курсе – тебе академия не нужна, а ты ей нужен. И еще: в нашу академию трудно поступить – еще труднее ее не окончить. Мне учеба давалась не то чтобы легко – не трудно. Еще на первом курсе было сложновато. Ну, а второй, более третий курсы позволяли и со столицей познакомиться, и спортом заняться, а более с семьей, т.к. и раньше это всегда откладывалось на «потом», а уж вопрос «гуляния» с детьми вообще не стоял: служба, служба и опять служба.

Учеба пролетела быстро и встал вопрос распределения в войска. Мой послужной список был весьма приличный. К моменту поступления в академию я откомандовал мотострелковым батальоном уже 2,5 года и имея хорошие характеристики, красный диплом и приличный послужной список меня рассматривали на должность командира мотострелкового полка. Имея другие предложения остаться в генштабе и несколько других предложений, я все же выбрал должность командира полка. В этой связи наш тактический руководитель сокрушался: зачем уезжать из Москвы, чтобы все остальное время стремиться вернуться в столицу?

Но пассажирский поезд Москва-Ереван привез меня и мою семью в г. Кировакан в 15 Сивашско-Штеттенскую мотострелковую дивизию Закавказского военного округа в мотострелковый полк сокращенного состава. Прибыл осенью, к зиме стала поступать новая техника – БМП-1 ЗСУ23-4 «Шилка» и прочее по штату мотострелкового полка. Идут эшелон за эшелоном. Машинки новые, пахнут маслом, укомплектованные на 100%. ЗиПы коих не только не видел, но даже не знал о их возможном существовании: шлемофоны зимние, шлемофоны летние и т.д. Производство Чехословакии. Водить никто не может и, вот, мы с командиром первой роты и еще один командир взвода перегоняли около 100 БМП в не нами построенные боксы. Поставили, опечатали. Специалисты: механики-водители, наводчики, командиры машин прибыли из учебных подразделений только летом. Мы же ударились в строительство боксов, для хранения боевой техники, учебных мест и классов, для обучения материальной части, стрельбе, вождению. Командующий армией подталкивает, говорит осенью, покажите на что способны(!), а мы своими силами не можем даже технику поставить на хранение. Склады НЗ не обеспечивают хранение материальных средств для развертывания и обеспечения слаживания личного состава отмобилизованных, короче (как и всегда, как и везде), задач много,

 а недостатков два: – отсутствие времени и катастрофический недостаток специалистов. Но потихонечку все становилось на свои места. И строилось, и водилось, и стреляло. При этом день и ночь все в комбинезонах и кирзовых сапогах: все от командира полка и ниже. Однажды в воскресение я пришел в полк в повседневной форме одежды вне строя. Брюки на выпуск и в ботинках. Солдаты говорят, что это командир наш по гражданке «ходит». Они даже не знали, не ведали, что такая форма существует. Командир дивизии был такой же, как и мы – трудяга. Хотя нет, не он как мы, а мы как он. Утром звонит мне: Прокопьев, спишь, сукин сын, а Коледаев уже три машины кирпича привез и разгружает. Коледаев – это командир танкового полка нашей дивизии. Потом он звонит Коледаеву: спишь, сукин сын, а Прокопьев уже крышу в боксе перекрывает. И мы с Коледаевым помчались по городам и весям за кирпичом, блоками, цементом и прочее, что удастся приобрести, хотя надо отдать должное: в Армении труд солдата уважали весьма и нам помогали всегда, чем могли.

Может за труды наши, может еще что, но уже через 1,5 года мне и Коледаеву было подписано командиром дивизии полковником Архиповым представления: мне на должность начальника штаба дивизии, а подполковнику Коледаеву Н.М. на заместителя командира дивизии. Мне уже было присвоено звание подполковника «досрочно». И нас трех новых подполковников вызывают в штаб округа для беседы по случаю назначения на новые должности. Прождали мы почти двое суток в приемной командующего округом. Собирались уже возвращаться, как вдруг – заходите! Заходим. Он говорит: все командиры полков сокращенного состава? Да! Начальник штаба – перевести на развернутые полки!!

Подполковник Коледаев говорит, я не пойду! Командующий нам – а вы? Мы молчим. И поехали на развернутые полки: я – в Ереван в Канакерский мотострелковый полк, подполковник Суровой В.И. в Перекишкюльский мотострелковый полк под Баку. А Коледаев уехал опять в г. Кировакан с угрозами командующего: пока он жив ему, Коледаеву, ничего не видать.

Канакерский мотострелковый полк единственный развернутый полк, мотострелковый кроме танкового в 64 мотострелковой дивизии. Полк на ком всё показывают, всё испробуют. Но как-то все поверхностно, показушно. Одна радость в полку первая рота – рота почетного караула республиканского значения. Техника старая еще БТР-60П по 20-30 лет. Штаб Армии территориально ближе, чем штаб дивизии. Проверки за проверками, беготня и прочее. В конце концов навалилась усталость и омерзительное состояние безразличие, т.к. все указания исполнить невозможно просто физически и по времени. Я здесь загнал себя в конец и заболел неизвестно чем: температура 38-39º. Быстрее всего это был нервный срыв. Пролежал в госпитале в Ереване и в окружном в Тбилиси и написал рапорт о переводе в Афганистан. Там тогда было много наших военных и в действующей армии и среди советников. Более того, на базе полка периодически формировались различные сводные подразделения и мне как командиру, готовившему для серьезных испытаний солдат и офицеров части, посчиталось для себя невозможным быть далеко от мест испытаний воли и мастерства Советских воинов. Самое удивительное, что после такого моего решения недуги мои прошли, температура резко нормализовалась. И я стал пребывать в полной уверенности, что с очередной партией солдат моей части или как-то по-другому мне вскорости предстанет возможность убыть в Афганистан.

Но все обернулось по-другому…

Буквально через несколько дней в клубе полка командующий 7 армией генерал-лейтенант Шустко проводил какое-то совещание – собрание. Я как командир полка обеспечивал и размещение, и охрану означенного мероприятия. На очередном перерыве он, увидев меня пригласил к себе. У нас был специально оборудованный кабинет командующего, т.к. мероприятия подобного рода и уровня на нашей территории проводились довольно часто, и мы должны были всегда быть готовы, равно как к любым неожиданностям, так и к необычным вводным в этой связи. Ну, думаю, что-то не так. Стою перед дверьми кабинета. Он порученцу говорит: никого не пускай, а Прокопьева ко мне. Захожу, докладываю! Командир говорит мне – садись. Сел. Леонид Семенович, я все приглядываюсь к тебе. Вот, если бы ты был командиром в ГСВГ, тебе бы цены не было! Там боевая подготовка, учения. Человек-командир оценивается по степени его готовности воевать, по умению совершенствовать быт своих подчиненных и деланию всего возможного и не возможного, чтобы сохранить жизни солдат. А это и рядовые и сержанты, и офицеры, и члены их семей. Я отвечаю, что именно этим я жажду заниматься, но не могу, мне это делать не дают. У меня более половины от штата полка вне его. Где-то работают, что-то охраняют, что-то строят и при том не в полку и не в интересах полка. Хотите успехов? Дайте мне полгода. Соберу полк. Исключите все проверки и всякий контроль, который не помогает, а исключает любую помощь. За полгода, максимум за год, 344 мотострелковый полк будет «отличным» и лучшим по меньшей мере в ЗАКВО. И не надо мне аврала и пустой помощи ни от дивизии, ни от армии. Доверьте мне, и мы с офицерами и личным составом полка сделаем то, о чем я вам доложил. «Прокопьев, ты только что сказал, что мы все бестолочи и тунеядцы, а ты один молодец! Что мы не хотим лучшего, а ты один хочешь! Что ты один ратник, а мы прихлебатели? Нет, не так». Я же говорю: товарищ командующий. Я никого не осудил, я ни про кого не сказал дурно. Я только сказал Вам, что мог бы я сделать вместе с личным составом полка, который мне верит и в ком я нисколько не сомневаюсь, а более уверен».

После небольшого разговора смысл которого был не в осуждение моей инициативы, а как надо было бы мне поступать и на что ориентироваться в конкретных условиях сегодняшнего дня и сегодняшних задач. В конце же этого тяжелейшего монолога со стороны командующего, вдруг прозвучала фраза: «Прокопьев, я скоро уезжаю в другой округ. Мне предложена вышестоящая должность. Поедем туда со мной! Там может быть и поэкспериментируем..!». Я ответил, как когда-то генералу Бочковскому в СГВ: «Да..!». И мне было абсолютно не интересно: где это, как это, с кем это и кому это надо». Т.к. это надо было нам всем, и я это мог организовать (как мне хотелось и как мне думалось). А главное, что мне почти поверили и череда беспочвенных упреков и многочисленных дурных намеков кончилась.

Канакерский полк тебе пора оставить, но в Афганистане тебе делать нечего. Тебя там убьют потому, что ты, как и здесь, а тем более там, всегда был во всех дырках затычкою. Так ею и останешься до конца дней твоих. Поедешь в страну с жарким климатом. Такой страной оказалась Сирийская арабская республика (САР).

Буквально через неделю пришла бумага откомандировать меня в распоряжение 10 управления Генерального штаба в ВС СССР.

Группа собралась из 8-10 человек, притом было три командира мотострелковых полков, один танкового и остальные летчики, операторы, преподаватели в Сирийскую военную академию. Все молодые энергичные из разных военных округов. Подполковник Моченят из Ленинградского, майор Дымов из Московского, и я из Закавказского ВО.

В течении недели проводилась подготовка к командировке в виде инструктажа замыкаясь в основном на вопросах нашего возможного поведения в общественных местах и по особенностям арабского менталитета в мусульманской стране. Нам слушать это было не особенно интересно, о чем говорило полное отсутствие вопросов по завершению занятий. Больше интереса вызывали вернувшиеся из командировок специалисты, которые увлеченно рассказывали о своих злоключениях.

В один из дней недели инструктажа нас привели на вещевой склад, где переодели в гражданскую форму вплоть до нижнего белья. Но потому как мы люди военные, всегда были при «портупее» – по гражданке выглядели, ну если не нелепо, то по меньшей мере угловато стеснительно. Группа наша одетая в шикарные костюмы, добротную обувь и шляпы, выглядела весьма и весьма комично. Поэтому мне кажется, что чтобы скрыть нашу военную принадлежность нас надо было посылать именно в военной форме. Ну, да ладно… Им видней.

По прибытию в Дамаск нас временно разместили в гостинице «Синего дома» – так назывался по-современному говоря, «офис», Главного Военного Советника Сирийских вооруженных сил. Нас сразу принял Главный Военный Советник – генерал-полковник Яшкин. Человек – профессионал, дипломат ярчайший, умница, пользующийся непререкаемым авторитетом у президента Хафиза Асада. Поговорив со всеми нами, Яшкин отправил часть прибывших к профильным специалистам и руководителям направлений. Нас же командиров частей оставил и проговорил с нами около двух часов, выспрашивая нас о прошлой службе, удачах и не удачах, взысканиях и поощрениях. После общего разговора оставил меня одного и объявил решение о направлении меня советником командира 62 механизированной бригады. Многое о ней я узнал позже, но со слов ГВС бригада была отдельной и во время боевых действий прикрывала в Ливанской долине Бекаа правый фланг группировки Сирийских вооруженных сил при контрударе против глубоко вклинившихся частей и соединений Израиля. 62-я механизированная бригада оборонялась на подступах к Бейруту и, имея выгодные позиции на удобных для отражения наступлений израильтян как на суше, так и со стороны моря остановила их продвижение, нанесла значительные потери в технике и личном составе, чем вынудила противника отойти на безопасное удаление от позиций обороняющейся бригады сирийцев. В последующем 62-я механизированная бригада была передана в состав 10 механизированной дивизии с ВС Сирии, но ее по политическому соглашению, инициатором которого был Советский Союз, отвели от удерживаемых позиций. И бригада, оставив Бейрут, закрепилась по рубежу гор Шуф и Алей, что южнее и юго-восточнее столицы Ливана. Бригада занимала участок обороны в 54 км по фронту и перекрывала 4 возможных для наступления противником направления.

В силу ответственного значения и возложенных задач, бригада была весьма и весьма усилена: два пехотных батальона, два артиллерийских дивизиона, дивизион ЗСУ-23-4 («Шилка», дивизион ЗАД зенитных сдвоенных 57 мм пушек с радиоприборным комплексом управления, танковая рота, батарея ПТУРС, батарея ПВО «С-1». Это к тому, что имела и сама бригада и артиллерию, и ПВО и танковый батальон и пр.

Итак, эта боевая бригада, весьма отличившаяся в боях, была выведена из непосредственного соприкосновения с противником, и отведена на отдельных участках до 20 км вглубь. В соприкосновении остался один участок 5 км по фронту в районе населенного пункта Бхамдум. Отсутствие соприкосновения в какой-то мере расхолаживало подразделения. Советник командира бригады полковник Калистов и специалист по бронетанковой технике Иванов И.И. желая как-то подтянуть дисциплину и боеспособность, написали рапорт по поводу не боеготовности бригады. Поднялся шум, дошло до министра обороны Мустафы Класс. Прибыла комиссия. Отдельные факты подтвердились. Советника переместили. Да и он не был общевойсковым командиром, но был хорошим штабным офицером артиллеристом.

Вот так, в такую бригаду, с таким послужным списком и с такой характеристикой я и поехал.

Пока разбирались с жильем, оформляли какие-то бумаги для возможного будущего приезда наших жен, ознакомились с особенностями боевой подготовки и управления. В то время в Вооруженных Силах САР использовались боевые уставы, да и другие регламентирующие документы наших Вооруженных Сил однако многое уже у нас давно не использовалось и в этой связи нами оказалось весьма подзабытыми. По сути надо было заново изучать и боевые уставы и «Полевой Устав». В теории все шло гладко. Ожидали встреч с советниками специалистами.

С советником командира 10 механизированной дивизии генерал-майором Губкиным Владимиром Ивановичем познакомился еще в «Синем доме». Человек замечательный: стойкий, требовательный, порывистый, но дипломат. Именно он обучал нас умению работать в качестве советников. Он требовал от нас быть кем угодно, но боевые задачи порученных частей и подразделений должны быть пренепременно выполнены. Я, в этой связи, как-то ему сказал, что надо бы, наверное, быть как политработники – мобилизовывать, помогать, а может быть где-то и подменять. Он категорически отверг эту мою мысль и подчеркнул, что, во-первых, советник – это не советчик, а во-вторых, вы есть представители могучего государства и вы не имеете право мельчать, но и возноситься до небес нам тоже не гоже. Вы должны быть примером стойкости, дисциплинированности, а более, верности своему Отечеству. И всем своим поведением вы должны показывать всем, всегда и везде, что, где вы хотите, чтобы и у них было также! И стойкость, и дисциплинированность и верность именно своему Отечеству

Мое знакомство с бригадой началось с посещения пунктов ее постоянной дислокации. Это в пригороде Дамаска. Конечно, сравнить эти военные городки с нашими просто невозможно. Может быть, ту запущенность, которая царила там, можно оправдать по сути годичным отсутствием бригады со всем ее штатным имуществом и вооружением. Однако, здесь оставалось много военнослужащих, которые весьма и весьма могли бы успешно поддерживать и порядок, и сохранность оставшегося имущества, а то все брошено, двери нараспашку, как будто побросали все в спешке при отступлении. Генерал Губкин мне громко шепчет – молчи, а то я вижу мягко говоря, твое несогласие, но это у них так. Если не норма, то во всяком случае не осуждается. Привыкай!

В саму бригаду меня привез мой будущий переводчик Старкин Андрей Андреевич – курсант четвертого курса Военного института Министерства обороны СССР. В силу острой необходимости в переводчиках, курсантов ВИМО направляли для переводческой работы в различные «горячие» точки. Мы с Андреем сдружились, это такая воинская дружба, где нет старших и младших, однако, где субординация, ответственность и единая обязанность исполнить поставленную задачу, которая не обсуждается никем и ни при каких обстоятельствах, но которая мобилизует исполнить означенное именно так и в таком качестве, которое кроме нас выполнить не мог бы никто.

По сути Андрей и знакомил меня с делами бригады, расположением, офицерами.

С командиром 62 механизированной бригады – бригадным генералом Ахмедом, мы встретились сразу в день моего приезда. Молодой, стройный, изыскано одет в ладно пошитую форму не знамо какого образца (вероятнее, французского). По-арабски несколько высокомерен, в движениях подчеркнуто медлителен. Но это внешне, а внутренне он всегда был весьма собран, ответственен и искренне верен президенту САР Хафизу Асаду. По вероисповеданию Аловит как и его Президент. Начинал службу в частях спецназа и охраны Президента, где по словам ближайших его офицеров, получил личное расположение Хафиза Асада и впредь пользовался его личным покровительством и расположением. Поэтому рапорт о плохом состоянии бригады не был принят всерьез и проверка была весьма поверхностной и без последствий, кроме тех, кто этот рапорт написал…

При встрече первой фразой было выказана забота о размещении нас и обустройство. Комбриг с таким лукавством спрашивает о том, где я предпочту разместиться и как часто отъезжать в Дамаск. Я же спрашиваю, о том, как это было у них раньше и какова практика в бригадах размещения советников и специалистов на день сегодняшний. Он отвечает: по-разному живут: где в палатках, приезжают наездами, кто днем, кто раз в два-три дня. У нас же размещались в доме рядом со мной. Я спрашиваю, а вы что можете нам предложить? Он: «Можете продолжить проживать там, где прежде жили советники. Но можете жить со мной на вилле. Я на 1-м, 2-м этажах, вы – на третьем и питание здесь же». Я спрашиваю переводчика: как живут остальные. Андрей говорит, что так как предлагает комбриг никто не устроен. И я отвечаю, что чтобы лучше и ближе быть, надо, я думаю, и проживать вместе. Так и образовалось мое совместное проживание с командиром бригады на занимаемой им вилле. Меня за это поругивали на совещаниях в «Синем доме». Называли меня буржуем и прочее, но советник командира 10 механизированной дивизии генерал Губкин поддержал меня, да и хулителей приструнил тем, что мы сами уничижаем себя, желая сравняться с нижними чинами. А местный менталитет с малым не общается, он всегда «высок» даже, если абсолютно ничего из себя не представляет. Так, что место моего пребывания определилось, а уж желающие посетить бригаду из нашего руководства с удовольствием останавливались у меня, заслужено рассчитывая на щедрое угощение и теплое размещение, хотя надо признаться, что таковых было весьма и весьма мало так, как здесь и стреляют, и снаряды артиллерийские рвутся, и бомбят…

Знакомство с подразделениями бригады было в районах обороны батальонов. Батальонов в бригаде было гораздо больше штата: три механизированных батальона, танковый батальон и два приданных пехотных батальона. Еще был один палестинский пехотный батальон, но он: то есть, то нет его. То разборки у них внутри, то собрались и уехали по каким-то своим «партийным делам». Оставались кое-какие мелкие группы прикрытия, предусмотренные в бригаде на такие случаи, да и то они выделялись из других батальонов. Конечно, меня эта ситуация сильно не устраивала. Однако, как оказалось, район обороны батальона «палестинцев» был гораздо более подготовлен в инженерном отношении, чем районы обороны других батальонов бригады. Как я позже выяснил, палестинцы за деньги нанимали местных бедняков и те копали им окопы, траншеи, блиндажи, ходы сообщения и прочее. В батальонах обороны батальонов, опорных пунктах рот и взводов картина была… никакая! Мало-мальски отрыты окопы (одиночные), да и те для стрельбы с колена. Все остальное лишь оттрасировано. Конечно, были и объективные причины, которые хотя бы имели какое-то объяснение: фруктовые сады, поля, теплицы, строения, постройки, но в большинстве случаев, просто руками разводят и все. Я им поясняю, что этим вы никогда не оправдаетесь, когда начнутся боевые действия. Давайте начнем обустраиваться. Они: «Да, конечно!», и знаменитое арабское заверение: «БУКРА!», что в буквальном переводе означает – завтра! Я говорю: «Нет проблем!». Приезжаю не завтра, т.к. думаю, что забот много, а через 2-3 дня. Ничего не сделано, т.е. вообще ничего! Я им первое время говорил: ну, что же вы, ведь обещали! Соглашались. И опять мне – БУКРА. Я говорю, вы же мне это обещали. Они говорят: да, мы все понимаем – БУКРА. Оказывается, на арабском языке это звучит не как «завтра», а «потом», в такой неопределенной временной форме. В последующем с БУКРОЙ у них дела не проходили. Я же добивался от них четкого понимания задач и более конкретного исполнения поручений. Именно, поручений, т.к. приказывать у меня полномочий не было, да я и не искал этого. Хотя где-то через полгода на одном из совещаний командир бригады разбирая текущие вопросы, в том числе и по оборудованию участка обороны потребовал от подчиненных, считать мои рекомендации как его собственные приказы. Я же этим не злоупотреблял, хотя иногда и пользовался.

В отличие от многих соседей в бригаде часто ставился вопрос о боевой подготовке. Конечно, чаще он исходил от нас советников. В этой связи артиллеристы, танковый батальон, батарея ПТУРС довольно часто выезжали на стрельбы и пуски боевых ракет на центральный полигон под Дамаском. А, вот, пехоту и вообще стрельбе из стрелкового оружия, обучать было негде, тем более я знал, что такое горная подготовка, а уж наша-то бригада оборонялась исключительно в горах и на сильно пересеченной местности. Стрельба в этих условиях требовала дополнительной подготовки. Я комбригу говорю: надо где-то в глубине обороны бригады строить стрельбище, и потихоньку по ротно обстреливать, и обучать стрельбе в горных условиях не только пехоту, но и все спецподразделения в том числе приданные бригаде. Он промолчал, как будто не слышал. Через неделю я ему говорю: мы на прошлой неделе говорили о нашем общем беспокойстве по случаю слабой огневой подготовке пехоты. Он говорит: Да?! и опять молчание. Через неделю я ему опять: Идея Ваша с обустройством стрельбища в тылу бригады очень интересная. Я думаю, что это и в дивизии, и в управлении боевой подготовке Министерства Обороны САР оценят и очень порадуются. Он говорит: Вы думаете? Я говорю: Я уверен! Опять тихо. Через малое время за общим чаем говорю, что я не понял кого Вы, определили ответственным за строительство стрельбища? Он говорит: так я же уже определил – командир 322 Механизированного батальона, а затем мне: «Господин полковник, я Вас лично прошу помогите им. Они делать это не умеют и без Вас не смогут сделать то, что мы задумали».

Я быстренько нашел место в ущелье, оборудовали мишенное поле, при этом мишени поднимались и опускались (ручным способом) телефонным кабелем, причем можно было управлять не только одиночными, но и групповыми мишенями. Хотел организовать бегущую мишень (солдат бегает по глубокой траншее с мишенью), но это не получилось, т.к. каменистый грунт не позволяет выкопать глубокую траншею. Однако мишенное поле позволяло проводить и небольшие тактические учения с боевой стрельбой и именно это мы и показывали, при приезде большого количества офицеров во главе с Министром Обороны САР и показали тактические учения с боевой стрельбой в составе взвода.

В этой связи вспоминается случай, когда при подготовке этих показных занятий оказалось затруднительным выдвижение к рубежу стрельбы боевых машин. Командир батальоны говорит: надо делать новую дорогу, т.к. проехать невозможно, мешает кедр– такой могучий, разлапистый. Я говорю, что дорогу мы сделать не успеем, а, вот, срубить дерево можем. Он руками замахал и говорит, что Вы, это делать категорически невозможно. у них эти деревья все считаны и находятся под защитой государства. Я ему по-русски говорю: нельзя значит нельзя, но, если надо – то можно. Рубите и говорите, что это советский советник распорядился. Кедр спилили, разделали. Не успели ветки убрать, бежит какой-то местный чиновник с криками, руками машет. Его быстренько отправили ко мне. Как оказалось, он и по-русски немного понимает. Образовалась возможность пообщаться с нами. Про это дерево уже всем доложили, как только узнали, что всему причиной советник и строительство стрельбища, то все резко от этой проблемы отвернулись. А к вечеру этот ливанец пришел и говорит, опустив голову: так и так, неделю назад здесь была сильная гроза, дерево было поражено молнией и стало нежизнеспособно. Вот, вы его и помогли нам убрать. Спасибо.

В ряду еженедельных плановых поездок по подразделениям бригады однажды прибыл в артиллерийский дивизион. Огневые позиции добротные, все отлажено: маскировка, наблюдение, дежурные орудия и прочее. Мне командир дивизиона рассказывает. Довольно часто, особенно последнее время буквально вблизи огневых позиций артиллерии появляется установка «Град» БМ-21 делает, иногда даже не полный, залп, и уезжает. А по нам несколько часов подряд артиллерия израильтян долбит. Головы не поднять, есть и потери. Я комбригу: что за дела, нас просто подставляют. Люди же гибнут! А он мне: это палестинцы, они так ненавидят израильтян, что готовы воевать с ними везде и всегда. Я ему: Ну, да пусть, но эта «партизанщина» ни к чему хорошему не приведет только озлит и уже довела до крайностей личный состав дивизиона. Они этим палестинцам самосуд устроят. Вот, посмотрите. Через некоторое время я опять прибыл в артиллерийский дивизион. И тут реактивная установка вдруг опять появилась. Сделала при мне 3 пуска и умчалась в тыл в сторону ЗАХЛЕ. И я в полной мере прочувствовал, что такое сосредоточенный огонь не твой, а по тебе. Когда тело само находит какие-то углубления и щели в земле и стремиться спрятаться там. И самое удивительное, что к такому поведению собственного тела невозможно ничем возразить. Другое дело ощущение перелета и довольно дальних разрывов не так беспокоят, а, вот, разрывы близкие страшат, но со временем, вероятно, это своего рода привычка, страх, такой животный страх, проходит быстрее, но страх все одно есть. И если кто-то вам говорит, что его нет, не верьте: он лжет или ничего не знает. В тот обстрел было уничтожено 4 машины с боеприпасами. Начинаем разбираться. Опять все упирается в инженерное обеспечение. Окопы для машин вырыты по оси колес. Что они могут защитить? Сама машина и более боеприпасы не защищены. Прямое попадание в одну машину, и рикошетом и детонацией были подорваны рядом уложенные и не защищенные боеприпасы. Этот аргумент в общении с офицерами с целью необоримости инженерного оборудования обороны был более как убедительным.

На протяжении длительного времени бригада систематически обстреливалась из артиллерийских систем разного калибра. От главного калибра линкора «Нью Джерси» до малокалиберных пехотных минометов. Огонь велся в системе «Беспокоящего огня» и днем и ночью. Когда прилетит, куда прилетит и сколько не известно. Это, конечно, весьма угнетало личный состав. Бывали случаи ответного огня артиллерии. Не уверен, что он был эффективен, но на какое-то время стрельба со стороны противника затихала. Так что какие-то выводы делались. Во всяком случае, как только появлялся вопрос и сразу же возникало желание ответить на него. Но у противника по практике полетов авиации в районе Бейрута, а точнее над участком обороны 62 механизированной бригады, у командования авиационных групп противника быстрых выводов не наблюдалось, а наоборот: шапкозакидательство, беспочвенное лихачество, а в общем-то разгильдяйство и необученность, что приводило, на радость наших средств ПВО, к значительным потерям в авиационной технике.

В какое-то время линкор «Нью Джерси» стоявший на удалении 15-20 км от берега, подходил на 3-5 км, разворачивался бортом. Делал выстрел из орудия главного калибра, иногда два выстрела и быстро возвращался на прежнее место. Наши «палестинцы» чтобы и как бы им не говорили, стреляют по нему из чего угодно. В ответ артиллерия израильтян проводит огневой налет по бригаде. Тут же летят два израильских самолета-разведчика на недоступной для наших средств ПВО высоте. А затем через 10-15 минут 2-4 самолета с авианосцев США, Франции, либо Италии. И, вот, когда выдвигается линкор, все в укрытиях, вплоть до пролетов самолетов-разведчиков. И сразу все средства ПВО, на всех огневых позициях в боевой готовности, все стволы обращены в сторону, откуда постоянно налетают штурмовики. И по их подлету плотный огонь из всех средств. Самолеты делают 1-2 захода. Если в первом собьют хотя бы один самолет, то второго захода как правило нет. Если уцелели после первого захода, то летят еще раз. Конечно, после этих ударов авиации много чего разрушено, но как минимум один самолет сбиваем. И надо же было потерять с десяток самолетов, чтобы отказаться от этой губительной тактики.

Однажды мы с комбригом приехали на огневые позиции дивизиона ПВО «Шилка». Я подъезжая заметил, что радиоприборные комплексы на установках находятся в походном состоянии. Но они быстренько их подняли. Беседуем. Я спрашиваю потихоньку: что такое. Они мне объясняют, что в начале войны по сути все ПВО с электронными средствами наведения были уничтожены легко и просто. По лучу с дальнего расстояния самолетом посылалась ракета типа воздух-земля и все – установки нет. А сейчас они так научились управлять механическими средствами, что противник это ощущает, а возможности уничтожить их резко сократились, т.к. электроника молчит. Точно такое же отношение к РПК было и в дивизионе зенитно-артиллерийских установок ЗАУ-57-2. В наших частях и соединениях эти системы уже не используются в связи с поступлением новейших средств ПВО, а вот в Сирии они есть. Так, вот, РПК тоже выключены, но как быстро действует расчет установки сам видел. Да и на счету этого дивизиона ЗАУ-57-2 тоже не один сбитый самолет.

В силу того, что я служил большей частью в подразделениях и полку на БМП мне часто приходилось и участвовать в подготовке наводчиков ПТУР. Это и установки на БМП, и противотанковая батарея полка ПТУРС. Подготовка наводчиков кропотливейшая работа, да и первые ПТУРСы были в управлении весьма и весьма капризны. И, вот, я, считая себя классным специалистом в этой области, прибыл в расположение батареи ПТУРС, используемой в качестве противотанкового резерва бригады. Меня крайне порадовал доклад дежурного, что все наводчики на занятиях на тренажере электронных пусков. Я туда. Поговорили. Я сделал несколько пусков. Ну, а теперь Вы покажите Вашу выучку. Не скажу, что у меня получись все замечательно, но на «хорошо» вполне. И тут они начали «стрелять»! Ни одного промаха. Условия выставили самые невероятно сложные. У меня в конце было одно желание обнять их всех и поблагодарить. А они так скромненько вместе с командиром батареи сидят, и командир батареи рассказывает: вот, этот подбил 5 танков, этот 2, этот один и … т.д. Нет ни одного наводчика, кто бы не открыл счет своим личным победам над танками. Батарея в последующем стала лучшей в Вооруженных Силах Сирии и абсолютно заслужено. Она не только умела, не только жила приобретенным багажом, но постоянно совершенствовала свои навыки, умения и боевой опыт.

Мне часто говорили и раньше и в Сирии – ты везунчик у тебя все офицеры хорошие, у тебя личный состав подобран. Скажи, как тебе это удается, кто тебе в этом помогает и подскажи, что нам сделать, чтобы и у нас было также. Что сделать не знаю. Ну, а любить то дело, которое на тебя возложило Отечество надо и, во-первых, и во-вторых, и, в-третьих. Верить людям и не считать их быдлом, а равных тебе и искренними помощниками тебе в том деле, которое непременно приведет к победе, и не обязательно над кем-то, над каким-то врагом, а над собой над своей косностью, гордыней, леностью.

Многие советники в бригады ездили как на работу с 9.00 до 17.00 и домой. Что можно увидеть? Что можно поправить? А раз так, то кому, ты нужен? Кто в тебе нуждается?

Все более и более вникая в дела бригады, я дошел до понимания, почему инженерные работы по устройству участка обороны бригады никак не продвигаются. Именно, потому, что ни у офицеров, ни у личного состава нет ни малейшего понимания зачем это. К чему такое расходование сил.

И я принимаю решение провести в бригаде КШУ. До этого такие учения никогда не проводились и не понимание их нужности просто зашкаливало. Противление было у всех, начиная от командира бригады и до командиров подразделений. Поговорили с генералом Губкиным. Он говорит, это хорошо, но я тебе помочь ничем не могу, кроме того, что в общении с подсоветным командиром дивизии подскажу не мешать, а более поддержать «мысль» командира бригады о введении новой формы обучения КШУ. Конечно, идея проведения КШУ исходящая от него самого, от командира бригады ему понравилась, и он из противников становится самым деятельным сторонником этого командно-штабного учения. Но идея и мысль – это хорошо, но надо еще и трудов много положить. Дня два он терпел, а потом приходит и говорит: «Давай, готовь, но проводить буду я сам!». Конечно!

И мы с Андреем за неделю подготовили все: и замысел учений и вводные, и возможные решения, и этапы учения, где и оборона, и контратаки, и уничтожение вклинившегося противника и маневры силами и средствами и т.д. В ходе учений многим должностным лицам, включая начальника штаба бригады, стали понятными назначения и нужность резервов, а более того инженерных сооружений, как одного из обеспечений боевых действий, определяющих крепость обороны. Как показатель – на второй день после КШУ в участок обороны бригады пригнали два здоровенных японских бульдозера и начали прокладывать подъездные пути и пути для маневра силами и средствами. Самое поразительное в этом событии, что буквально через 1,5-2 месяца подобное КШУ было проверено командованием 10 механизированной дивизии по управлению боевыми порядками в долине Бекаа. Генерал Губкин мне все подмигивал – смотри, Прокопьев, как мы с тобой здесь все закрутили. Он тоже никак до этого времени не мог сдвинуть с места своего подсоветного генерала.

Через несколько недель меня представили к ордену «Красной Звезды», а курсанта-переводчика Старкина Андрея к медали «За боевые заслуги». Но за успешное участие в подготовке и проведении КШУ бригады Андрея тут же забрали в группу советников генерала Губкина в 10 механизированную дивизию. Мне же дали в качестве переводчика сирийца лейтенанта Абдразак. Хороший офицер, учился в Советском Союзе, неплохо знал русский язык, особенно бытовую лексику, но военную терминологию не знал, да в общем-то и знать, не хотел будучи светским человеком и не планирующему связывать свое будущее с армией. С Абдразаком было сложнее, он был человек, если не чужой, то по меньшей мере не свой. А уж КШУ с ним я не смог бы ни подготовить, ни провести. Однако, и он в моей сирийской «саге» тоже есть, имея свое место.

Как-то, сопоставляя ежедневную статистику боевых действий, мне показалось очень подозрительным обстрел израильской артиллерией любого нашего начинания на наиболее вероятном по нашим оценкам направлении наступления противника. Пути подвоза, ракады, запасные позиции, дополнительное минирование. Обязательно через день – два здесь можно ждать артиллерийского или минометного обстрела. Огонь не сильный, но подчеркивающий: все вижу, все знаю. Как? Откуда? Все просмотрел, сутками не отрывался от бинокля. Ничего не видать, хотя меня не оставляло чувство, что кто-то откуда-то постоянно наблюдает за нами. Такое ощущение не проходило. Тут случилась оказия побывать вместе с командиром бригады на строительстве ЗКП (Запасной командный пункт). Он начинался в ущелье, проходил 300 м в сопке и выходил к переднему краю абсолютно не демаскируя себя. Вероятней всего, подумалось мне, и израильтяне сделали также. Как потом выяснилось не они изобретатели такого подхода к скрытности. Но для меня тогда это было новостью. Надо было проверить и при подтверждении раздолбать, чтобы в нашем подбрюшии никаких чужаков не было.

Это было в районе населенного пункта Кортада.

Встретили 1984 Новый год. Веселились, договорились встретиться по случаю Рождества Господа Нашего Иисуса Христа. Но все сложилось не так…! Желание найти наблюдателя крепчало.

Дважды по ночам я малой тропинкой выдвигался на позицию боевого охранения. В то время личный состав с позиции убрали. Она пустовала уже где-то с полгода. Там все позаросло, но добротно соделанная изначально, она надежно укрывала наблюдателя. Этим наблюдателем был я. Меня интересовало в этой работе, предположительнее всего, во-первых, наличие наблюдательного пункта. Если он есть, то, где вход и какова категория наблюдателей. Хуже всего, если бы это было исполнено для рекогносцировки перед наступлением. Однако, где-то я в силу того, что посещение мое было неоднократным туда-сюда, я быстрее всего был обнаружен и тропиночку мою заминировали. С собой я никого не брал, так как считал, что обнаружить группу людей всегда легче. И, вот, дождавшись и подтвердив, что подозрения мои не беспочвенны, когда уже не на предполагаемый, а более того на обнаруженный наблюдательный пункт вошли три человека с оружием и в военной форме. Я расслабился и вместо того, чтобы подождать темноты, решил уйти тотчас же. Пригнувшись прошел половину пути метров 500. И вдруг взрыв мины. Падаю и как потом выяснилось – на вторую. Началась стрельба, получил еще пулевое ранение. До сих пор не знаю от кого: либо от своих, либо от иудеев.

Оказался на земле. Дыхание перехватило. Понять ничего не могу. А стрельба идет. Увидел только, что ноги раскурочены, руки в крови. И вдруг –до сих пор не могу понять откуда эта дурацкая мысль: часов на руке нет. Я их только вчера купил, они мне очень понравились – вчера. А сегодня их нет. Кошмар – часы потерял. И эта мыслишка мучила меня долго. Когда на веревке стаскивали меня с минного поля, я все по сторонам головой вертел и переводчику Абдразаку наказывал, чтоб он непременно поискал и нашел мне часы. Дотащили меня до машины, привезли в госпиталь Карнаэль и сразу в операционную. Выяснилось, что меня приняли врачи из Франции работающие там по какой-то благотворительной договоренности с Ливаном. Что-то они мне не очень понравились, и я стал возражать, но тут буквально влетел в операционную командир бригады со своими людьми и кричит мне: «Я здесь и никуда не пойду пока все не сделают как надо». Снимает с руки своей часы и отдает мне. Это все вместе взятое меня успокоило, и я потерял сознание. Операция длилась десять часов. Что-то убрали, что-то почистили, но сохранить ноги они не могли. Так и говорили – обе ноги и обе выше колен. Одна женщина, наша русская, которая была замужем за ливанцем лет двадцать, так и говорит – они хоть и хирурги, но опыта у них нет и, если вы его не перевезете в Москву, они ноги отрежут. Разговоры эти были конечно без меня. На операционный стол я попал где-то через 1,5 часа. На ноги даже жгуты не положили. Кровь идет, но грязь залепила все и, хотя давление крови не прощупывалось, все таки организм получал в малых дозах необходимое. Ну, а потом комбриг по просьбе врачей организовал прямое переливание крови и это было решающим обстоятельством для возможности операции.

Однако где-то, со слов врачей, я минут 6-8 все-таки был в состоянии клинической смерти. Много чего я ТАМ увидел, но сказать могу только одно: я слезно просил у Бога дать мне возможность вырастить мне моих сыновей, и я дал твердое обещание, что впредь буду служить Ему, что я и исполнил в последующем, став не только прилежным прихожанином, но и священнослужителем.

По настоятельным просьбам русского специалиста меня с эскортом в присутствии комбрига и врачей перевезли в Дамаск прямо в аэропорт. Президент Хафиз Асад выделил свой самолет, но турецкие власти не разрешили ему пролет над своей территорией. Меня выгрузили, через малое время загрузили в «Антей», который летел из Мозамбика в Москву и сделал незапланированную посадку в аэропорту Дамаска чтобы забрать меня с моей женой и врачами, сопровождавшими меня. До сих пор вспоминается этот огромный самолет, в котором малюсенькие носилки с беспомощным человеком и тошнотворным кисловатым запахом гниющего тела. В ходе полета, по словам врача, началась «газовая гангрена». Поднялась температура до 40º, бред, но две дозы антигангренной сыворотки позволили нам благополучно долететь до Москвы. А там Центральный клинический госпиталь им. Бурденко. Различные консультации, бесчисленные осмотры, разговоры и беседы с предложением на согласие ампутации ног. Я был категорически против и жену уговорил не поддаваться на уговоры. Так продолжалось дня три-четыре пока не приехал профессор Костюченок из института хирургии им. Вишневского. Он сразу меня забрал и разместил к себе в отделение «Ран и раневой инфекции». Именно там, используя какие-то новые разработки на мне проводили апробацию и ногу, раскуроченную, спасли. По сути в месяц мои проблемы были решены. Однако это для меня и физически, и морально было очень сложно. Операции были через день-два по 6-8 часов под общим наркозом. Влили, как мне сказал врач около двадцати литров чужой крови. За это время в моей палате успели умереть три человека. А меня через месяц вернули в госпиталь им. Бурденко для окончательного излечения. Потом протезирование и обучение ходьбе на оставшихся ногах. В общей сложности девять месяцев в госпитале. И тут встал вопрос о дальнейшем.  Специальность у меня – «Общевойсковой командир». Ничего другого не умею, не обучен, да и не желаю. По «Положению об инвалидности» я инвалид первой группы. Но это все, конец! Я на военно-врачебной комиссии спрашиваю: что и как можно сделать, чтоб остаться в Вооруженных Силах? Мне говорят – принесите бумагу, что Вас оставляют в Вооруженных Силах и Ваше назначение на какую-либо должность.

Я иду с Обращением в Приемную Министра Обороны с рапортом и мне через малое время приходит ответ, что решением Министра Обороны генерала армии Язова я оставлен для службы в Вооруженных Силах СССР и направлен для прохождения военной службы в Московский военный округ. Там многое мне предлагали, но я выбрал должность старшего преподавателя Военного института Министерства обороны. Полковничья должность, удобное расположение, опять же преподавание. Меня это радовало, да и груз неопределенности спал. Вслед за назначением пришел орден «Красного Знамени» и звание «полковник» досрочно. Это было уже третье досрочно мне присвоенное звание: капитан, подполковник и полковник. Размеренный быт, новая квартира в Крылатском, теплое отношение командования Военного института, уважение со стороны курсантов и слушателей, почет среди офицеров кафедры и руководства, доверие для участия в различных комиссиях и прочее в начале как-то радовало. но потом все меньше и меньше. И все больше и явственнее высвечивался момент моего обещания Господу послужить Ему. Я стал чаще посещать православные храмы, пока, не имея никаких планов с этой связи на будущее. Меня тянуло на православные собрания (а не на партийные). Я познакомился со многими священнослужителями и просто искренне верующими людьми.

И вот, проработав преподавателем семь лет, имея воинский стаж 27 лет, я принял решение уволиться. Для всех особенно для моей семьи это было большой неожиданностью. Они не могли понять: почему я столь последовательно и твердо совсем недавно добивался, возможности остаться, а теперь также решительно добивался увольнения из Вооруженных Сил. Но я никак не мог объяснить никому, что мое время солдатское кончилось и что я дозрел служить своему Отечеству в новом качестве. Я понимал, что служение это гораздо более сложное и ответственное. А ответ держать надо будет не перед каким-то старшим начальником, а перед Всемилостивым Вседержителем у кого в случае ошибок или ослушания, нет «ранений», а только смерть и смерть вечная.

Всю мою сознательную жизнь я никогда не мог не замечать воровства, приспособленчества, ложь, пьянство, извращенность в словах, поступках в быту, семье. А более того, когда благие рассуждения некоторых на деле превращались в срам.

Думаю, что мне очень не повезло, но те храмы куда я обращался, чтобы как-то потрудиться, помолиться и приобщиться никак не отзывались на мои кроткие просьбы. Но вопрос денег быстро оживлял многих и вставал сразу по сути везде. Конечно и разруха, и многие сложности коих не перечесть, давят. Но ставить денежный вопрос впереди служения Богу и молитвы просто по меньшей мере как я считал, и до сих пор считаю, аморально.

Мои старания и просьбы ко Господу найти единомышленников помогли мне с ними встретиться. Это были катакомбники. Прожив с ними около года, послужив, я окончательно воцерковился и по просьбам их принял священнический сан. Так сложилось, что общины Истинно-Православной Церкви (так ныне называют себя катакомбники) избрали меня своим Предстоятелем. И нашими общими усилиями сегодня ИПЦ самостоятельная Централизованная организация, имеющая свою структуру руководства, обучения, просвещения и информации. Это и мои труды, это и реализация моего командирского опыта служения в Вооруженных Силах СССР, и понимания цены страдания человека, покинутого, беспомощного и не столь важно по каким причинам. Это и молитвы, и трудности дня сегодняшнего. И если позволить себе говорить о малых моих успехах, могу лишь сказать, что, если бы не было того, что было со мною, я не был бы тем, кем я стал.